?

Log in

Украина

К пересечению украинской границы я подготовилась должным образом.
Во-первых, прямо перед окошком таможни на погранпереходе плейлист в магнитоле выкинул песню Ундервуда «Скажи мне, чей Крым». Я не шучу, я бы рада так придумать, но жизнь шутит гораздо лучше меня.
Во-вторых, я совершенно забыла, что к подголовнику сиденья прицеплен бейджик с лаконичной надписью «Митинг за сменяемость власти. Организатор». Пограничник заглянул в машину, повертел бейдж в руках и слегка напрягшись, спросил:
— Кого сменять хотите?
И я уж не говорю о табличке «Навальный», которая катается в моей машине с 2013 года...
Дороги в Украине получше, чем в Костроме и Волгограде, но хуже, чем в Московской области.
Между городами курсируют маршрутные пазики, выглядят точь-в-точь как наши автозаки. Попадается такой навстречу, нервно вздрагиваешь и ищешь надпись «Полиция» на боку.
Автостопщик нынче пошёл не тот. Взяла одного юного путешественника, так он оказался веганом и каучсёрфером. Мы такими не были.
Всё вокруг в жёлто-синем. Отбойники, ограждения, знаки, клумбы, двери, надписи. Не знаешь, как покрасить — крась в цвета флага!
Кто ещё сомневается в том, что попал куда надо — не сомневайтесь.


+5Collapse )

Пермь-36

В 3,5 часах от Перми расположен город Чусовой. Он поделён одноимённой рекой на две части, местные жители так и говорят — Старый город и Новый город. Когда-то здесь был большой завод, на котором делали рессоры, жизнь кипела. К 2013 году завод встал. В городе веет кладбищенской тоской, город тихо умирает.
В окрестностях Чусового — бывшая зона, а теперь мемориальный комплекс «Пермь-36». Вплоть до 1987 года здесь содержали политзаключённых. У мемориала сложная и запутанная история, даже сайтов у него — два, причём один из них так просто и не найти.
Комплексом ведала автономная некоммерческая организация, затем её признали иностранным агентом и отстранили, а музей передали государству.
Экскурсовод на зоне осторожничает: «Разное было у нас. Случались и провокации, и с неприятными вопросами приезжали. Я со времён НКО работаю, не могу сказать, как лучше — тогда или сейчас».
Женщина — среднего возраста, ходит со мною по территории зоны, начинает говорить заученными фразами, но сбивается, да и я постоянно задаю ей внезапные вопросы; за нами плетутся два несчастных иностранца, которых бог весть какими ветрами занесло сюда. По-английски женщина не говорит, мне со смехом признаётся, что в голове только остатки школьных знаний: «This is a барак». Обещанный при входе иностранцам аудиогид представляет собой один на двоих мобильный телефон экскурсовода. Они ходят с ним в руках и доверчиво протягивают его нам, когда заканчивается очередная аудиозапись, чтобы мы переключили на следующую. Мы с экскурсоводом идём рядом чуть впереди, я иногда перевожу, но и в моём лексиконе не находится слов «нары», «политзаключённые», «параша», «ШИЗО».
Стоим под караульной вышкой, у забора, обнесённого колючей проволокой в несколько рядов. Женщина поднимает на меня глаза, смотрит открыто: «Честно вам признаюсь, музей сейчас поддерживается, обновляется, хотя с НКО, конечно, ужасно получилось. Все мы понимаем, что кое-кому хочется историю переписать, но ведь это всё было, нельзя же такой период из жизни вычеркнуть».
В автобусе до станции кондуктор протягивает мне билетик, и я невесть откуда точно знаю, какие цифры увижу на нём. Опускаю взгляд, чтобы проверить, и точно — счастливый.


+3Collapse )

Где тонко, там и рвётся

Каждый трип оставляет ровно один момент, который потом и будешь вспоминать. В Петербурге зашли наудачу в Анненкирхе — лютеранская церквушка, снаружи нарядная и чистенькая, внутри — полностью разрушенная.
На улице солнечно, но в церкви полумрак, открыт боковой вход, через него несколько работяг таскают деревянные паллеты, складывают их в кучу, гремят, переговариваются. Я тихо ступаю по балкону, которым обнесён центральный неф, под ногами поскрипывают доски временного настила, свет пробивается сквозь большие окна, обложенные щербатым кирпичом и прикрытые нежными белыми шторами.
Внизу стоит рояль. Один из работяг садится за него, открывает крышку, начинает играть. Другие за его спиной по-прежнему таскают паллеты и с грохотом сваливают их на пол. Он сидит за роялем — как есть, в пыльной толстовке, в монтажных перчатках — и легко наигрывает какую-то смутно знакомую мелодию.
Я замираю на балконе и стараюсь не шевелиться, чтобы не спугнуть, но ему всё равно. Он играет так, будто делает это здесь каждое утро, не обращая внимания ни на грохот тяжёлого дерева и въедливый визг шуруповёртов, ни на перекличку своих товарищей, ни на мои осторожные шаги по скрипящему настилу. Он играет, и эта церковь с её обшарпанными стенами, с её гулким эхом, с её битым кирпичом и столетней пылью — принадлежит ему.
Доиграл. Провёл рукой по клавишам. Закрыл крышку рояля. Встал, отряхнул руки и успел подхватить тяжёлую паллету, собиравшуюся съехать с выросшей посреди прохода горы.


+3Collapse )

Каунас

Костёл воскресения Христова в Каунасе впечатляет. Строили его в 1930-х всем миром, а как достроили — отдали прямиком в руки советских оккупантов. Так судьба сложилась. Те разместили в здании радиозавод, а крест на крыше сменили надписью «Слава КПСС».
В 1990 году костёл вернули католикам, и после длительной реставрации он был наконец открыт.
Здание монументальное, замысел грандиозный, интерьер слегка напоминает Колонный зал Дома союзов. Белые высокие стены, узкие окна, ряды скамеек с разложенными заботливо молитвенниками, всё как надо, но ощущений абсолютно никаких внутри не возникает, прямоугольные церкви, видимо, бога не держат.


+2Collapse )

Яд Вашем

Израильский мемориал Холокоста «Яд Вашем» — сложное место. С первых же шагов в огромном музее впадаешь в транс, хочется обхватить себя за плечи и надеяться, что до конца экспозиции осталось немного, но нет — это самое начало длинной истории, рассказанной подробно, обстоятельно, с деталями.
История без надежды на хеппи-энд. Фотография молодой матери с младенцем на руках, пробегаешь глазами по строчкам:
«sent to Auschwitz where she was murdered», переводишь взгляд на ребёнка, читаешь ниже:
«sent to Auschwitz where he was murdered»; всё, вот так и кончилась семейная история.
Люди по залам ходят тихо, почти не перешёптываются; обнявшись, застыла перед экраном с кадрами из гетто пожилая еврейская пара.
Но в конце ты выходишь из музея на открытую терраску с видом на Иерусалим в закатной дымке. Выдыхаешь, фокусируешь взгляд: вдоль дороги цепочкой зажигаются фонари, далеко внизу снуют машины, веет тёплым осенним ветром с запахом хвои, город живёт и дышит; и ты вдруг понимаешь, что долгожданный хеппи-энд всё-таки будет.
Всегда.
Север проникает под кожу медленно и неотвратимо — когда дома вологодских и костромских деревень начинают казаться чересчур яркими, небо — низким, а солнце неуместным.
Деревня Норинская, где отбывал ссылку Бродский, затеряна в лесах Архангельской области.
Когда его судили, ему было 23 года.

Судья: А вообще какая ваша специальность?
Бродский: Поэт, поэт-переводчик.
Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?
Бродский: Никто. (без вызова) А кто причислил меня к роду человеческому?


Ходим вокруг внушительной по местным меркам деревянной избы со свежевставленными пластиковыми окнами, где — бог живёт не по углам, и Пестерев пьяный сидит в подвале, и баба Настя, и звезда моргает от дыма.

Судья: А вы учились этому?
Бродский: Чему?
Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить ВУЗ, где готовят... Где учат...
Бродский: Я не думал, что это даётся образованием.
Судья: А чем же?
Бродский: Я думаю, это... (растерянно)... от Бога.

Деловитый местный мужик говорит — сейчас попробуем взять ключи тут через два дома; я иду с ним — «для солидности», и по дороге вижу ещё одну избу с памятной табличкой.
— А это, — говорю, — что?
— Дык тут он и жил.
— Как, — спрашиваю, — в двух домах сразу?
— Ну, так и в том жил, а этот-то выкупить у хозяев не получилось.
Историческая достоверность летит в тартарары, и остаётся миф, который можно собирать как паззл.
Деревня Норинская. Время здесь застыло мухой в янтаре.
Пять целых домов, три покосившихся, ни одного магазина, и выброшенный кем-то в поле старый телевизор.
И кажется, что если включить его, то на голубом экране появится дорогой Леонид Ильич и скажет что-то вроде: «Вот, ездят тут всякие. А мне два раза в день встречать, провожать приходится».


+3Collapse )

Русский Север

По пути из Архангельска завернули мы в Антониево-Сийский мужской монастырь.
В отличие от многих других подобных мест, здесь принимают всех желающих, и говорят, основные обитатели монастыря — бывшие зеки, бомжи, наркоманы, алкоголики и полусумасшедшие старики.
На входе из привратной будки выглядывает благообразный дед на одной ноге, пустая штанина правой подвёрнута выше колена: «Матушки! Все в юбках?».
Нет, не все; заходим в его сторожку, чтобы нацепить поверх джинсов отрезы плотной грубой ткани до полу.
Запах свежих смолистых дров и печного дыма.
«Версаче не завезли, — говорит дед, улыбаясь щербато, — но и так порядок!».

Монастырь кажется удивительно настоящим в отличие от пряничных церквей, которыми полны города Золотого кольца и иже с ними.
Уже на выходе, разоблачаясь в каморке всё того же деда, говорю ему — спасибо, мол, а он мне в ответ: «Я тоже прокурору спасибо говорил, и вот восемь лет-то отматываю».
Зашедшая следом за нами женщина спрашивает:
— А сколько вы здесь?
— Срок какой, что ли? — хитро прищурившись, уточняет дед.
И лицо его вмиг меняется: сквозь положенное монастырское смирение отчётливо проступают черты такого непокорного сермяжного русского мужичка, которому впаяли восьмёрочку — кто ж его знает, за что, может, украл, может, прирезал кого.
И сидеть бы ему на нарах, но жизнь таких фартовых и юморных любит, и вот он на входе в монастырь балагурит как умеет и улыбается щербато; видно — не от того, что нужно, а просто потому, что характер у него такой.
«Курить, — говорит, — вот только охота, курите небось, матушки? Ну, ничего, курите — я отмолю».

Выхожу из его каморки, оборачиваюсь, смотрю прямо в лицо, взгляда не отводит:
— С Архангельска? — спрашивает.
— Нет, — говорю.
— А откель?
— Из Москвы.
— Эва как.
И смотрит мне вслед долго, рассеянно, как будто и не было ни этих восьми лет, ни ещё трёхсот до того, а вечно вот так стоял он на своей скудной северной земле и смотрел куда-то сосредоточенно.

Не-Европа.

Ничего не понятно, — говорят местные жители, проголосовавшие на референдуме за вступление в Россию, и не понявшие, чем им это грозит.
Ничего не понятно, — говорят те, у кого я спрашиваю, можно ли рассчитаться в рублях.
Ничего не понятно, — выхватываю я периодически в уличных разговорах.
Ничего не понятно — это основной лейтмотив Севастополя на сегодняшний день.

Непонятно, как жить дальше. Непонятно, как зарабатывать. Непонятно, как перестроиться на российские правила дорожного движения.
Непонятно, как фиксировать цены. Сегодня деньги можно поменять по одному курсу, а завтра — уже непонятно.
Это абсолютно чуждо, например, европейскому потребителю, который привык к тому, что услуга стоит ровно столько, сколько за неё запросили. Европейский потребитель предполагает, что в этой стоимости заложены расходы продавца и немного прибыли. Ровно столько, чтобы он, потребитель, понимал, за что платит.
В ценах, которые называют местные жители, заложено исключительно одно — желание заработать и обеспечить себе хотя бы небольшой процент уверенности.
Потому что непонятно, что будет завтра.

Я, — поигрывая ключами, говорит мужик, у которого я снимаю квартиру, — могу и в аэропорт отвезти.
И это звучит почти интимно.
За сколько? — спрашиваю
А вы, — говорит, — на площади спросите, сколько за это берут — так я дешевле отвезу.
А я понимаю, что мне, в общем-то, совершенно не хочется уезжать. И больше ничего не понятно.

Untitled
А это - просто Севастополь as it is. Без политики. Без оценок. Без фотошопа. Без претензий на высокохудожественность.
Просто город, в котором живут просто люди.
Под любимым тегом "я так вижу".


DSC_0027

Жизнь за граньюCollapse )
И вот случился в моей жизни наконец Севастополь.

Эту историю, наверное, нужно рассказывать с самого начала.

Я хотела в Севастополь, когда читала книгу про Янку.
Я хотела в Севастополь, когда слушала со всех сторон восторженные отзывы про Крым.
Я хотела в Севастополь просто так - и не просто так.
Я хотела в Севастополь на машине, и за пару недель до печально известных политических событий прокладывала маршрут по карте в обход Украины - через Ростов-на-Дону и Тамань. Я совершенно не против Украины, но говорят, с местными гайцами дел лучше не иметь.
Кто ж знал.

И вот я здесь.

Симферопольский аэропорт кажется безлюдным и гулким после шумного Шереметьево.
Прибывшие уверенно шагают мимо пустующих кабинок пограничников на таможне - и выходят в город.

Кстати, в Шереметьево, где я долго и безуспешно искала свой выход в зоне внутренних рейсов, видимо, не так быстро сориентировались в ситуации. Рейсы в Симферополь летают из международной зоны, что какбе пока ещё намекает.

"У нас здесь всё спокойно, - говорит мужик, везущий меня в город, - я сам с Урала, и конечно, нам в России будет лучше".
А мне кажется, что в палитру оценки окружающего мира нужно добавить ещё красок помимо чёрной и белой.

Дорога в Севастополь напоминает картинку из компьютерной игры Caesar III - домики, прилепленные к склону горы, живописные развалины тут и там, и посреди всего этого - четырёхэтажная громадина аж на несколько квартир.
В Цезаре такие можно было строить, когда появлялись деньги.

Здесь денег нет, но все, с кем я успела пообщаться, очень ждут золотого дождя.

Украинский акцент звучит анекдотично. Опять же, никого не хочу обидеть, но все эти "да ты шо!" (и почему-то с сахаровской интонацией; калининградцы поймут) я привыкла слышать в совершенно несерьёзной атмосфере, а они тут реально так разговаривают.

Живу я эту ночь в хостеле - причём уровень сложности для меня максимальный: маленькая комната на шестерых человек с двухэтажными кроватями, моя - нижняя.

Завтра работа.
А сегодня я ушла в солнечный город. К морю, которое, конечно, не Балтика - но тоже ничего.

Дом номер восемь.

Лето, не выходя из комы, скончалось.
Да здравствует осень.
Пыль в моём городе сменилась унылым дождём.
Где-то недалеко от окраины жил-был дом - под номером восемь.
Дом был вполне доволен своим житьём.
Дом открывал свои двери всем - независимо от.
Дом очень любил гостей.
В доме жил кот.
В доме были: свет, тепло, еда и немного бардак.
Дом был уверен, что именно так
Следует жить, если ты настоящий дом.

И когда под крылом самолёта проплывал мой район,
Я безошибочно вычисляла его - дом.

...А потом - самолёт улетел в дальний путь.

Накануне в доме впервые была суматоха.
И на следующий день, возвращаясь под вечер в дом,
Я застала конец.
Конец прекрасной эпохи.

Мелочи быта.

Вышла в магазин, возвращаюсь с шоколадкой и сигаретами, останавливает меня старенькая сухонькая бабушка с палочкой и дрожащим голосом: "Девочка... - ну, - думаю я, - мелочь в кошельке есть, если что - девочка, а ты не видела тут беленького котика?"

Я аж растерялась.
Нет, - говорю, - но тут много котов, может, где-то и бегает.
А у нас и в самом деле здесь кошачий рай, на любой вкус - и чёрные, и белые, и полосатые, и взрослые, и мелкие - выбирай - не хочу.

А она грустно так: "Я котику уколы делала, - и показывает трясущейся рукой на свою шею - вот сюда, мол - а он испугался и убежал".

Я ей в ответ поведала о том, как мой кот в своё время провернул такой же трюк:
- Нашла?
- Нашла через два дня.
Не переживайте, - говорю, - побегает и найдётся, далеко ему не уйти, тут котов много, погуляет - вернётся.
Она покивала так печально: да, - говорит, - спасибо большое, - и дальше пошла.

А мне почему-то захотелось разреветься .
И так-то вроде всё хорошо - работа, машина, Калининград, друзья, все дела - а вот поди ж ты.
Ходит по дворам бесхозная бабушка - и ищет такого же бесхозного белого котика.
И у меня душа на части рвётся. И сижу я - и думаю только об одном - пусть он найдётся.

post

Originally posted by yellow_rat at post
12:22 Алексей Навальный приговорён к 5 годам колонии общего режима, к 4 годам колонии приговорён Пётр Офицеров.

Табурет и самолёт.

Originally posted by volantrabbit at Табурет и самолет

Мне, вот, интересны два типа авиаторов, хотя таблицу любви к авиации можно разбить на великое множество граф. Особенно дороги и знакомы по жизни тип табурето-истребителя и второй тип, который особо-то никак и не назовешь, так как они пилоты и есть.

Тип табурето-истребителя дергает за стороны души, когда смотришь в его горящие грустные глаза и слушаешь интересные истории о самолетах, пилотах, исторических событиях и конструкторах. Такой тип аирмэнов создает вокруг себя ауру романтичности, теплой ламповой авиации и ощущение родства со всеми пилотами мира, естественно, знаменитыми и достойными уважения. Частенько табурето-истребители говорят, с леденящей душу теплотой, как Толя, например, классно направил МиГ в землю, спас всех, и сам чудом спасся. Вот это Человек! Не, не, я тут вообще не о Квочуре, которого я всецело уважаю как талантливого летчика-испытателя, у меня других данных о нем нет, просто такой типаж почему то как то по-дружески отзываются о пилотах, которых они видели на МАКС где-нибудь в 100 метрах от себя.

Табурето-истребитель, обычно горячо мечтал стать летчиком, читал, изучал, знал да вообще фанател и спал-и-видел себя в кабине большой железной птицы, как, собственно, и второй тип. Но, оба типа по каким-то причинам не попадают в заветное летное училище, это, обычно, зрение, какое-нибудь. Тут еще их дороги не разошлись — оба типа впадают в жутчайший юношеский депрессняк на какое-то время и становятся офисным планктоном. Здесь эволюция первого типа и заканчивается, теперь он несчастный, летающий на офисном стуле Летчик с Большой Буквы, продолжающий мечтать о полетах на каком-нибудь МиГ-2942.

И когда к таком пилоту приходишь и говоришь — Саня (условно), а че ты сидишь — аэроклубов вон полно, летай-не хочу, раз тебя так прет авиация, да и самолет можно купить и в конце концов, есть путь и в Боинг, хоть и сложноватый для планктона. Вот это и есть универсальный идентификатор табурето-истребителя — вы услышите в ответ от такого товарища, что в аэроклубах не самолеты а фигня всякая, вот МиГ-31 это да, лучше я буду здесь на стуле сидеть и страдать — ИЧСХ будет сидеть и страдать, ездить в Кубинку на показы, утирая скупую слезу и считать себя приближенным к большой авиации. Чем-то этот тип близок к орнитологам, но те действительно просто любят авиацию со стороны, им летать не надо и они не страдают.

А вот второй тип, налетавшись на табурете вдоволь узнав о самой любой возможности летать пойдут в аэроклуб, будут два выходных залитые маслом, бензином и водкой заниматься всей самолетно-аэродромной фигней, и будут летать ни смотря ни на что, потому что у них будет возможность подняться в небо и стать пилотом, так как всю неделю он так же как и первый тип будет страдать без полетов, но будет эволюционировать в вертикальном направлении и теоретически и практически. И в конце концов, кто-то будет в аэроклубе летать, кто-то купит самолет, кто-то, в итоге, влезет в кресло Боинга и станет профессионалом. Это я к тому, что романтика и мечта в авиации никуда не делись и при ближайшем рассмотрении ядро этой романтики грязное и попахивающее ГСМ. Вот эти люди — конченые авиаторы в самом искреннем варианте, которых можно ставить в пример детям прям и себе, за одно. Я как-то даже счастлив, что знаю как минимум троих больных на голову, двое уже летают в авиакомпаниях, а третий спортсмен-пилотажник. Я не говорю о людях которые хотели и в принципе получилось, не получилось бы - занялись чем то другим, таких в авиации, наверное, большинство, так и должно быть, слава богу)) Но бодрят именно  те, кто через все повороты толстой кишки увидели свет своей мечты!

Есть еще третий тип, который мне интересен - но он только меня и волнует, пока я в нем наблюдаю одного представителя изнутри которого и смотрю на монитор. Это тип летчики-плескуны, которые со своей мечтой в тазике бегают по жизни и расплескивают ее куда ни попадя, то, на врачей учатся, женятся по пятьдесят раз, то дизайнерами становятся)))

Обстоятельства места.

Опытным путём я когда-то выяснила, что люблю свой город.
Каким бы он ни был, как бы ни хотелось отсюда уехать с периодичностью примерно раз в месяц, но я люблю его. Той, наверное, любовью, что и должна быть в хорошей семье - спокойно, уже без страсти, но с ощущением тёплой близости.

Впрочем, я не об этом.

Время от времени охота к перемене мест берёт своё, и я оказываюсь за несколько тысяч километров от Москвы.
Калининград.
Тель Авив.
Лиссабон.
Новосибирск.

Я не помню практически ни одного места, откуда мне хотелось бы домой.
Я не люблю возвращаться.

Настроение в день вылета портится уже с утра; по городу ходишь с ощущением острой тоски и отчаянно завидуешь аборигенам - им-то никуда сегодня не нужно; стараешься зацепить как можно больше: ещё раз сходить на набережную, ещё раз взглянуть на полюбившийся дом, ещё раз пройтись по запомнившейся чем-то улице - хватаешь всего понемногу, и кажется мало; так же, как не можешь отпустить близкого человека, зная, что не увидишь его долгое время.

И даже выходя из самолёта в московском аэропорту, ещё пытаешься всеми силами удержать это хрупкое ощущение чужого города в голове: смотришь на прилетевших с тобой, и думаешь - куда пойдут они сейчас - в шесть утра! - что будут делать; когда полетят обратно. Смотришь - и цепляешься за это пока ещё чувство причастности к ним, которое совсем скоро будет смыто потоком московских машин, запахом московского метро, смешано с пылью московских улиц.

А потом приводишь в норму сбитые биологические часы.
Забываешь небольшой, но заметный - и успевший прилипнуть - местный говор.
В случае с зарубежными странами - отвыкаешь считать деньги в другой валюте.
И снова охота к перемене мест начинает зудеть где-то под кожей.

На мину можно наступить только один раз.
Я не знаю, почему сей факт не даёт мне покоя, но - на мину можно наступить только один раз.

'Любовь - как прогулка по минным полям'.
Но любви нет.
А полей достаточно.

Голанские высоты на границе Израиля с Сирией, колючая проволока в нескольких метрах от Иордании - и мины, мины, мины.
Где-то там - неглубоко под растрескавшейся землёй.

На земле живут люди.
Люди любят друг друга.
Под землёй - мины.

Цимес в том, что на мину можно наступить - с неё нельзя сойти.

'А может, подбросить вместо себя кошку?'
'Почему коровы, пасущиеся на этих полях, не подрываются?'
'Можно быстро вызвать сапёров'.
'И что? И стоять, не двигаясь?'

Нет.
На мину можно наступить только один раз.
На периферии сознания - горы, самолёты, купание с дельфинами, море-солнце-пляж, верблюды, много чего ещё, а на границе - мины.

И я - гуляю по минным полям - не ведая того, что механизм, быть может, уже давно сработал.

Междустрочье.

Я сижу в лобби пансионата "Клязьма" и воплощаю в жизнь принцип "если мероприятие проходит без участия организаторов, то это хорошее мероприятие".

Со вчерашнего дня всё как в тумане.
Хожу на автомате - не хожу, передвигаю ноги - точно так же на автомате отвечаю на письма, читаю ленту и выполняю некий минимум действий, требующийся исключительно затем чтобы не врасти в пол и не покрыться пылью.

У меня здесь мягкое и удобное кресло, рояль, на котором играет явно знакомый с инструментом человек; метель за окном и длинная ночь впереди.
Абсолютный сумбур в голове.

Странная весна, странная романтика, странные отношения, всё странное, будто подёрнутое плотной серой дымкой, в которой напрочь теряется ощущение реальности.
Я сижу - и отдаю себе отчёт в том, что пишу совершенно пустой пост, в котором нет ни-че-го, кроме зафиксированного сиюминутного настроения и попытки пробить ту толщу льда, под которой должны быть ненаписанные за последний год (полтора? два?) строчки и тексты. Они обязательно должны там быть, потому что иначе где же ещё?
Я ищу их - и у меня остался последний укромный уголок, в который я ещё не заглядывала.
Но их нет. Нет.

Ивент как образ жизни.

Я, как известно большинству моих друзей, занимаюсь ивентами разной степени тяжести.

Если говорить де-юре, то это конференции, корпоративы, семинары - и прочие радости.
Если де-факто - то это мало с чем сравнимый, немеряный кайф.

Я, как известно, не стала биологом - отчасти потому, что не была им даже тогда, когда решила поступать на биофак.
Не могу сказать, что меня это сильно печалит, но я всё равно постоянно ищу оправданий в мысли, что лучше быть на своём месте - пусть и не первом.

Что поделать, натура такая.

Но тем не менее, мне нравится то, чем я занимаюсь. Мне нравится ивент как способ существования - лёгкий, полумифический, сумбурный.
Лучшие мероприятия - те самые, которые вспоминаются потом из года в год с ноткой ностальгии - делаются и должны делаться играючи.
Несерьёзно.
В шутку.
В хмельном полубреду.
Иначе показатели искренности шкалят где-то около нуля, и жизнь медленно, но верно превращается в работу.
Так быть не должно.

Ивент как организация мероприятий - начинается где-то в клеточках Экселя.
Ивент как образ жизни - заканчивается тогда, когда в рабочей почте появляется письмо с убедительной просьбой прекратить обсуждение посторонних вопросов.

Четвёртая высота.

Человек прыгнул с высоты 39 000 метров.
Я восхищаюсь и завидую человеку.

Я смотрю фотографии - и с трепетом пытаюсь представить, какие мысли приходили ему в голову.

Вот человек садится в капсулу. Над ним - постепенно набирающий высоту аэростат. Наверное, человек ещё может остановить процесс - но за спиной огромный купол, наполняющийся гелием - и миллионы долларов.
Аэростат отбрасывает чёткую тень, которая ложится на абсолютно ровную поверхность пустынной земли. От капсулы с человеком к аэростату тянутся тонкие верёвки, по сравнению с длиной которых капсула кажется игрушечной.

Человек поднимается вверх со скоростью - как говорят - велосипеда. В абсолютной тишине. Через несколько часов человеку предстоит выйти в открытый космос, но пока он медленно поднимается вверх, минуя поочерёдно высоты, на которых летают птицы, воздушные шары, пассажирские самолёты и истребители.

Человек открывает люк - и смотрит вниз. Внизу - Земля. Именно такая, какой мы привыкли видеть её на снимках со спутника. У человека нет вариантов. Даже если человека охватывает неконтролируемая паника, отступать уже некуда, ибо вернуться назад невозможно.
Вокруг всё та же мёртвая тишина. Человек - в полном одиночестве в безжизненном пространстве.
Кстати, а куда, интересно, делся аэростат после прыжка?..

...Человек смотрит вниз.
Делает шаг - и срывается в свободное падение.
С открытым финалом.
Сезон дождей открыт.

Мои московские друзья, которых я горячо убеждала в том, что нет лучше места для медового месяца, чем Калининград, наверное, меня прокляли. Погода в этом городе будто издевается - затяжные ливни и серое небо.
А в следующие выходные - солнечные +20.

Я периодически путаюсь в местоимениях.
У нас, - говорю я, - бывает и так.
У нас, - спрашивает меня подруга, - это где? В Москве или в Калининграде?
И я не знаю, что ей ответить.

Каждое утро по дороге на работу я собираю каштаны - и оставляю их на столе в офисе. Мои друзья тактично складывают их в пустую пивную кружку, но когда я появляюсь на пороге с очередной горстью в руках, на их лицах, кажется, ясно читается всё, что они обо мне думают.

Ночной мокрый город, в общем-то, мало отличается от Москвы - только, пожалуй, отсутствием фонарей.
И в этом, надо сказать, что-то есть.

Photobucket

Photobucket

Photobucket

Велика наша Родина - и везде солнышко.
Скоро день рождения.
Как-то так.

Местный митинг - это, ребята, грусть.

Миллион, как выяснилось, представляет собой величину не только динамическую, но и зависимую от географического положения.
Московский миллион насчитывает, как правило, несколько десятков тысяч.
Питерский - если верить новостным лентам - где-то под тысячу.
Калининградский - человек 50-60.

Абсолютное большинство митингующих - люди однозначно за 30 (а то и за все 50) - с красными флагами.
Немного моих ровесников.
Пара плакатов с уже привычным "Мы за честные выборы".
Да и всё, в общем-то.

Преобладающее настроение - что-то из серии "эта власть нам должна".
Я не буду комментировать. Я вообще не очень понимаю фразы, начинающиеся с "ты должен...".
Мой папа всегда говорит в таких случаях - "советский человек никому ничего не должен".

Вышел местный депутат со звучной фамилией Галанин и начал примерно так: "Вот я вам сегодня раздал футболки (действительно, были такие - с надписью "город за Галанина" - а мужики-то не знают!), раздал значки - где же они все? Почему вас так мало?".
Мне показалось, что это было не самое удачное начало речи.

Долго зачитывали резолюцию. Я, честно говоря, не очень поняла, чего хотели.

Короче, простите мне мой истинно московский снобизм, но марш миллионов в городе с населением в 400 с чем-то тысяч - это всё-таки утопия.
И главное - в Москве было непередаваемое ощущение того, что, выходя на площадь, ты реально оказываешься в центре политической жизни.

Я никогда не любила чувствовать себя частью толпы - и тем важнее был опыт первых двух-трёх крупных митингов, когда я понимала, по крайней мере, что меня окружает именно та толпа, оказаться частью которой мне - не стыдно.

Но Москва далеко.
Как выяснилось, даже стоя под окнами Кремля, практически невозможно до кого-то докричаться.
Что уж говорить о небольшом янтарном городе где-то на берегу моря.

По релевантности.

В процессе поиска артистов оригинального жанра в Калининграде я столкнулась с неожиданной сложностью.
Казалось бы - вбивай в Гугл то, что тебе нужно, добавляй слово "Калининград" - и вперёд.

Но всё не так просто.

Первые же несколько ссылок привели меня на московские сайты - а всё исключительно потому, что где-то в описании встречается чудесный оборот: "работаем по всей России - от Калининграда до Владивостока".
Логично, в принципе.
Я и сама так писала.

"Мы приглашаем гостей на борт дальнемагистрального лайнера, который летит через всю страну - от Владивостока до Калининграда - и возвращается в Москву - к накрытым банкетным столам".


И вот моя собственная ловушка, кажется, захлопнулась.
В Москву лайнеру - уже не вернуться.

На улицах этого города.

На улицах этого города я никогда не встречу Дмитрия Быкова.

Не то чтобы я с особым пиететом относилась к Дмитрию Быкову - хороший поэт.
Актуальный, что тоже немаловажно.
Интересный.
И - чего уж греха таить - заметный.

На улицах Москвы я периодически видела его - то на фоне белого цвета, то в прокуренных кабаках - в компании таких же поэтов, тоже, несомненно, хороших, то - на сцене многотысячного митинга.
Который, по уверениям нашей доблестной полиции, собрал примерно пять тысяч человек.
Не верьте нашей доблестной полиции.

И я, и вы - мы все знаем, как выглядит толпа в пять тысяч человек; так вот - на Болотной площади тогда было значительно многолюднее.

И всё же - на улицах этого города я никогда не встречу Дмитрия Быкова.
Только если вдруг - ну, мало ли - он прилетит сюда, минуя по дороге территории Литвы и Беларуси.
Надеюсь, что не на Як-42.

На улицах этого города - солнце, греющее совсем не по-осеннему, чайки, фонтаны на площади Победы, люди - парами, группами, поодиночке - всё это как будто в режиме замедленной съёмки.
Как будто застывший кусочек смолы.

Когда-нибудь я, конечно, перестану вздрагивать, выхватывая в толпе будто бы знакомые силуэты, перестану закладывать час-полтора на то, чтобы добраться от дома до центра, перестану бегать за первой дверью уходящего автобуса - и отвыкну от въевшегося в кожу запаха метро.

Но на улицах этого города я никогда не встречу Дмитрия Быкова - и ещё пары десятков хороших людей.

pl

Оригинал взят у aboutpolska в ОСНОВЫ ПОЛЬСКОГО ЯЗЫКА – бесплатный онлайн курс
В последнее время многие из вас задавали вопросы о том, с чего начать изучение польского языка. Мы решили помочь и организовать онлайн курс. Начнем с азов, научимся правильно читать, познакомимся с грамматикой.
Новые уроки будут появляться 1 раз в неделю в ЖЖ http://aboutpolska.livejournal.com/ для закрытой группы читателей.
Для того, чтобы стать слушателем онлайн курса, следует:

1. Сделать перепост этой записи у себя в ЖЖ, на странице в Фейсбуке или вКонтакте.
2. Разместить ссылку на перепост в комментариях к этой записи.

ВАЖНО – чтобы иметь доступ к записям, Вы должны добавить журнал http://aboutpolska.livejournal.com/ в друзья, создавать для этого аккаунт в ЖЖ не обязательно, можно использовать данные Вашего профиля вКонтакте или в Фейсбуке.

Начнем 1 августа 2012 года. Zapraszamy! :)


Секреты ремесла.

В связи с принятым не так давно законом о распространении алкогольной продукции у пьющего населения возникли определённые проблемы.
Лично меня, например, страшно раздражает необходимость планирования. Вещи запланированные мне не удаются никогда; всё лучшее, на мой взгляд, происходит спонтанно.
Я не хочу думать о том, где достать бутылку вина - я хочу сходить за ней в магазин тогда, когда мне это будет нужно.

В любом случае подобные полумеры вряд ли будут эффективны, ибо кто ищет - тот всегда найдёт.

И в Москве появились конторы, предлагающие заказать по весьма немаленькой цене - внимание! - зажигалку, в комплекте с которой счастливый покупатель обретает вожделенную бутылку.

Собственно, в возникновении этого бизнеса нет ничего удивительного. Было бы странно, если бы никто не догадался.
Но.
На просторах нашей необъятной нашлись оригиналы, восхитившие меня крайне изящным подходом к вопросу.
Где-то за Уралом люди, видимо, мыслят шире, чем в столичном регионе.
Там живут суровые дельцы, которые сдают алкоголь В АРЕНДУ.

Нижеприведённый текст взят с сайта одной такой конторы:

"Всё очень просто: делая заказ, Вы определяете сумму займа, в соответствии с которой получаете в залог напитки, являющиеся имуществом курьера.
В связи с затруднёнными условиями движения в городе в дневное время курьеры работают с 21 до 6 часов."


Красиво? И вот ещё:

"Мы рады предоставить вам новую услугу в нашем славном городе. Ночная аренда алкоголя. Вы не знаете, где купить ночью алкоголь? Мы тоже не знаем. Да и по законодательству его нельзя купить. Мы же предлагаем совершенно другое. Мы предлагаем Вам арендовать алкоголь у нас. Вы можете вернуть алкоголь утром, а можете и не возвращать. Наши ценны очень демократичны, наш ночной ассортимент поражает.
Наш арендный договор действует до 8 утра, если к этому времени по указанному адресу не будет возвращён арендуемый алкоголь, то Ваш залог остаётся у нас. Стоимость залога не превышает 20 процентов стоимости любой бутылки в алкогольных супермаркетах".


Голь на выдумки хитра. Такую бы изобретательность - на благие цели.

Связь.

Калининградский номер, кому нужно: +7 911 481 54 66.

Московский тоже, в принципе, будет, но пока чуть реже.

Только 12 августа!

Смотрите в небе над Европой - Як-42!

Я наивно полагала, что советские самолёты над Европой не летают.
Именно поэтому когда-то, сидя в чистой зоне аэропорта Внуково в ожидании рейса, я посмеивалась над неудачниками, летящими в Питер или Сочи, ибо им всегда могли заменить красивый разноцветный Боинг - невзрачным Як-42 авиакомпании "Татарстан".
Их судьба была - туманна и непредсказуема.
Моя - однозначна.
Я тогда была илита скаевского электората - я летала в Калининград, а советские самолёты, как уже было сказано, над Европой не летают.
Поэтому я всегда летала только Боингом.

Порой на сутки позже намеченного времени, но - Боингом.

Потом авиакомпания Скай Экспресс приказала долго жить, и я с тоской провожала взглядом разноцветные самолёты, которые летали по маршрутам Кубанских авиалиний.

И вот меня настигла кара.

Зарисовка: аэропорт Внуково. Я - с рюкзаком на 75 литров, сумкой цвета хаки, которую даже с натяжкой нельзя назвать ручной кладью, ибо перевес у неё чуть более, чем вдвое - 13 килограммов вместо положенных 5 - с гитарой и котом в переноске.
У кота безумные глаза.
Ему страшно.
Мне тоже.

И я лечу авиалиниями Кубани.
Естественно, я привычно ожидала увидеть Боинг. Может, с подсолнухами на хвосте, а может и - чем чёрт не шутит - в любимой разноцветной ливрее.
Автобус, петляя, везёт нас по лётному полю.
Кота в переноске трясёт крупной дрожью.
И вот мы останавливаемся, двери открываются, и я вижу над головой раздвоенный хвост в форме буквы Т.
Як-42.

Рейс задерживается.
Экипаж объявляет, что мы ждём необходимую документацию на вылет.
Подруга пишет смс: "Убедись, что ты летишь в Калининград".
Мы с котом грустно смотрим в окно: я - на хвостовую турбину, он - наверное, в светлое будущее.

Летели мы эпично.
Виражи КВС закладывал такие, что даже мне в какой-то момент стало не по себе.
У кота на воздушных горках шла белая пена изо рта.

Аэропорт Храброво, наверное, был немало удивлён - Яков здесь давно не видали.
В общем, привет, Калининград.
Я прилетела.

Родные вещи.

Финишная прямая.
С воскресенья меняю номер телефона и работу.
Ну, и место жительства до кучи.

Сегодня отдала в хорошие руки свою гитару - ту самую гитару, с которой мы - без преувеличения - прошли огонь, воду и медные трубы.
Она была со мной в переходах. Ездила стопом. Неоднократно посещала Санкт-Петербург. Присутствовала на всех без исключения тусовках. Помнит такие песни, которых даже я не помню, и такие места, которых я - не хочу вспоминать.

Она - дешёвая полуакустика, купленная за 2000 рублей 7 или 8 лет назад в приснопамятном павильоне на ВДНХ. Конечно, она не Ямаха - но я любила её.
Конечно, она была неидеальна - но мы с ней находили общий язык.

Берегите её, ребята.
Это реально большой кусок моей жизни.

Маяковский.

Родился 19 июля 1893 года - по новому стилю.
Очень выборочно я его люблю, но вот это - однозначно - да.

Москва-КёнигсбергCollapse )