вертолёт наоборот

Украина

К пересечению украинской границы я подготовилась должным образом.
Во-первых, прямо перед окошком таможни на погранпереходе плейлист в магнитоле выкинул песню Ундервуда «Скажи мне, чей Крым». Я не шучу, я бы рада так придумать, но жизнь шутит гораздо лучше меня.
Во-вторых, я совершенно забыла, что к подголовнику сиденья прицеплен бейджик с лаконичной надписью «Митинг за сменяемость власти. Организатор». Пограничник заглянул в машину, повертел бейдж в руках и слегка напрягшись, спросил:
— Кого сменять хотите?
И я уж не говорю о табличке «Навальный», которая катается в моей машине с 2013 года...
Дороги в Украине получше, чем в Костроме и Волгограде, но хуже, чем в Московской области.
Между городами курсируют маршрутные пазики, выглядят точь-в-точь как наши автозаки. Попадается такой навстречу, нервно вздрагиваешь и ищешь надпись «Полиция» на боку.
Автостопщик нынче пошёл не тот. Взяла одного юного путешественника, так он оказался веганом и каучсёрфером. Мы такими не были.
Всё вокруг в жёлто-синем. Отбойники, ограждения, знаки, клумбы, двери, надписи. Не знаешь, как покрасить — крась в цвета флага!
Кто ещё сомневается в том, что попал куда надо — не сомневайтесь.


Collapse )
вертолёт наоборот

Пермь-36

В 3,5 часах от Перми расположен город Чусовой. Он поделён одноимённой рекой на две части, местные жители так и говорят — Старый город и Новый город. Когда-то здесь был большой завод, на котором делали рессоры, жизнь кипела. К 2013 году завод встал. В городе веет кладбищенской тоской, город тихо умирает.
В окрестностях Чусового — бывшая зона, а теперь мемориальный комплекс «Пермь-36». Вплоть до 1987 года здесь содержали политзаключённых. У мемориала сложная и запутанная история, даже сайтов у него — два, причём один из них так просто и не найти.
Комплексом ведала автономная некоммерческая организация, затем её признали иностранным агентом и отстранили, а музей передали государству.
Экскурсовод на зоне осторожничает: «Разное было у нас. Случались и провокации, и с неприятными вопросами приезжали. Я со времён НКО работаю, не могу сказать, как лучше — тогда или сейчас».
Женщина — среднего возраста, ходит со мною по территории зоны, начинает говорить заученными фразами, но сбивается, да и я постоянно задаю ей внезапные вопросы; за нами плетутся два несчастных иностранца, которых бог весть какими ветрами занесло сюда. По-английски женщина не говорит, мне со смехом признаётся, что в голове только остатки школьных знаний: «This is a барак». Обещанный при входе иностранцам аудиогид представляет собой один на двоих мобильный телефон экскурсовода. Они ходят с ним в руках и доверчиво протягивают его нам, когда заканчивается очередная аудиозапись, чтобы мы переключили на следующую. Мы с экскурсоводом идём рядом чуть впереди, я иногда перевожу, но и в моём лексиконе не находится слов «нары», «политзаключённые», «параша», «ШИЗО».
Стоим под караульной вышкой, у забора, обнесённого колючей проволокой в несколько рядов. Женщина поднимает на меня глаза, смотрит открыто: «Честно вам признаюсь, музей сейчас поддерживается, обновляется, хотя с НКО, конечно, ужасно получилось. Все мы понимаем, что кое-кому хочется историю переписать, но ведь это всё было, нельзя же такой период из жизни вычеркнуть».
В автобусе до станции кондуктор протягивает мне билетик, и я невесть откуда точно знаю, какие цифры увижу на нём. Опускаю взгляд, чтобы проверить, и точно — счастливый.


Collapse )
вертолёт наоборот

Где тонко, там и рвётся

Каждый трип оставляет ровно один момент, который потом и будешь вспоминать. В Петербурге зашли наудачу в Анненкирхе — лютеранская церквушка, снаружи нарядная и чистенькая, внутри — полностью разрушенная.
На улице солнечно, но в церкви полумрак, открыт боковой вход, через него несколько работяг таскают деревянные паллеты, складывают их в кучу, гремят, переговариваются. Я тихо ступаю по балкону, которым обнесён центральный неф, под ногами поскрипывают доски временного настила, свет пробивается сквозь большие окна, обложенные щербатым кирпичом и прикрытые нежными белыми шторами.
Внизу стоит рояль. Один из работяг садится за него, открывает крышку, начинает играть. Другие за его спиной по-прежнему таскают паллеты и с грохотом сваливают их на пол. Он сидит за роялем — как есть, в пыльной толстовке, в монтажных перчатках — и легко наигрывает какую-то смутно знакомую мелодию.
Я замираю на балконе и стараюсь не шевелиться, чтобы не спугнуть, но ему всё равно. Он играет так, будто делает это здесь каждое утро, не обращая внимания ни на грохот тяжёлого дерева и въедливый визг шуруповёртов, ни на перекличку своих товарищей, ни на мои осторожные шаги по скрипящему настилу. Он играет, и эта церковь с её обшарпанными стенами, с её гулким эхом, с её битым кирпичом и столетней пылью — принадлежит ему.
Доиграл. Провёл рукой по клавишам. Закрыл крышку рояля. Встал, отряхнул руки и успел подхватить тяжёлую паллету, собиравшуюся съехать с выросшей посреди прохода горы.


Collapse )
вертолёт наоборот

Каунас

Костёл воскресения Христова в Каунасе впечатляет. Строили его в 1930-х всем миром, а как достроили — отдали прямиком в руки советских оккупантов. Так судьба сложилась. Те разместили в здании радиозавод, а крест на крыше сменили надписью «Слава КПСС».
В 1990 году костёл вернули католикам, и после длительной реставрации он был наконец открыт.
Здание монументальное, замысел грандиозный, интерьер слегка напоминает Колонный зал Дома союзов. Белые высокие стены, узкие окна, ряды скамеек с разложенными заботливо молитвенниками, всё как надо, но ощущений абсолютно никаких внутри не возникает, прямоугольные церкви, видимо, бога не держат.


Collapse )
вертолёт наоборот

Яд Вашем

Израильский мемориал Холокоста «Яд Вашем» — сложное место. С первых же шагов в огромном музее впадаешь в транс, хочется обхватить себя за плечи и надеяться, что до конца экспозиции осталось немного, но нет — это самое начало длинной истории, рассказанной подробно, обстоятельно, с деталями.
История без надежды на хеппи-энд. Фотография молодой матери с младенцем на руках, пробегаешь глазами по строчкам:
«sent to Auschwitz where she was murdered», переводишь взгляд на ребёнка, читаешь ниже:
«sent to Auschwitz where he was murdered»; всё, вот так и кончилась семейная история.
Люди по залам ходят тихо, почти не перешёптываются; обнявшись, застыла перед экраном с кадрами из гетто пожилая еврейская пара.
Но в конце ты выходишь из музея на открытую терраску с видом на Иерусалим в закатной дымке. Выдыхаешь, фокусируешь взгляд: вдоль дороги цепочкой зажигаются фонари, далеко внизу снуют машины, веет тёплым осенним ветром с запахом хвои, город живёт и дышит; и ты вдруг понимаешь, что долгожданный хеппи-энд всё-таки будет.
Всегда.
вертолёт наоборот

В деревне бог живёт не по углам

Север проникает под кожу медленно и неотвратимо — когда дома вологодских и костромских деревень начинают казаться чересчур яркими, небо — низким, а солнце неуместным.
Деревня Норинская, где отбывал ссылку Бродский, затеряна в лесах Архангельской области.
Когда его судили, ему было 23 года.

Судья: А вообще какая ваша специальность?
Бродский: Поэт, поэт-переводчик.
Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?
Бродский: Никто. (без вызова) А кто причислил меня к роду человеческому?


Ходим вокруг внушительной по местным меркам деревянной избы со свежевставленными пластиковыми окнами, где — бог живёт не по углам, и Пестерев пьяный сидит в подвале, и баба Настя, и звезда моргает от дыма.

Судья: А вы учились этому?
Бродский: Чему?
Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить ВУЗ, где готовят... Где учат...
Бродский: Я не думал, что это даётся образованием.
Судья: А чем же?
Бродский: Я думаю, это... (растерянно)... от Бога.

Деловитый местный мужик говорит — сейчас попробуем взять ключи тут через два дома; я иду с ним — «для солидности», и по дороге вижу ещё одну избу с памятной табличкой.
— А это, — говорю, — что?
— Дык тут он и жил.
— Как, — спрашиваю, — в двух домах сразу?
— Ну, так и в том жил, а этот-то выкупить у хозяев не получилось.
Историческая достоверность летит в тартарары, и остаётся миф, который можно собирать как паззл.
Деревня Норинская. Время здесь застыло мухой в янтаре.
Пять целых домов, три покосившихся, ни одного магазина, и выброшенный кем-то в поле старый телевизор.
И кажется, что если включить его, то на голубом экране появится дорогой Леонид Ильич и скажет что-то вроде: «Вот, ездят тут всякие. А мне два раза в день встречать, провожать приходится».


Collapse )

вертолёт наоборот

Русский Север

По пути из Архангельска завернули мы в Антониево-Сийский мужской монастырь.
В отличие от многих других подобных мест, здесь принимают всех желающих, и говорят, основные обитатели монастыря — бывшие зеки, бомжи, наркоманы, алкоголики и полусумасшедшие старики.
На входе из привратной будки выглядывает благообразный дед на одной ноге, пустая штанина правой подвёрнута выше колена: «Матушки! Все в юбках?».
Нет, не все; заходим в его сторожку, чтобы нацепить поверх джинсов отрезы плотной грубой ткани до полу.
Запах свежих смолистых дров и печного дыма.
«Версаче не завезли, — говорит дед, улыбаясь щербато, — но и так порядок!».

Монастырь кажется удивительно настоящим в отличие от пряничных церквей, которыми полны города Золотого кольца и иже с ними.
Уже на выходе, разоблачаясь в каморке всё того же деда, говорю ему — спасибо, мол, а он мне в ответ: «Я тоже прокурору спасибо говорил, и вот восемь лет-то отматываю».
Зашедшая следом за нами женщина спрашивает:
— А сколько вы здесь?
— Срок какой, что ли? — хитро прищурившись, уточняет дед.
И лицо его вмиг меняется: сквозь положенное монастырское смирение отчётливо проступают черты такого непокорного сермяжного русского мужичка, которому впаяли восьмёрочку — кто ж его знает, за что, может, украл, может, прирезал кого.
И сидеть бы ему на нарах, но жизнь таких фартовых и юморных любит, и вот он на входе в монастырь балагурит как умеет и улыбается щербато; видно — не от того, что нужно, а просто потому, что характер у него такой.
«Курить, — говорит, — вот только охота, курите небось, матушки? Ну, ничего, курите — я отмолю».

Выхожу из его каморки, оборачиваюсь, смотрю прямо в лицо, взгляда не отводит:
— С Архангельска? — спрашивает.
— Нет, — говорю.
— А откель?
— Из Москвы.
— Эва как.
И смотрит мне вслед долго, рассеянно, как будто и не было ни этих восьми лет, ни ещё трёхсот до того, а вечно вот так стоял он на своей скудной северной земле и смотрел куда-то сосредоточенно.


Collapse )

вертолёт наоборот

Не-Европа.

Ничего не понятно, — говорят местные жители, проголосовавшие на референдуме за вступление в Россию, и не понявшие, чем им это грозит.
Ничего не понятно, — говорят те, у кого я спрашиваю, можно ли рассчитаться в рублях.
Ничего не понятно, — выхватываю я периодически в уличных разговорах.
Ничего не понятно — это основной лейтмотив Севастополя на сегодняшний день.

Непонятно, как жить дальше. Непонятно, как зарабатывать. Непонятно, как перестроиться на российские правила дорожного движения.
Непонятно, как фиксировать цены. Сегодня деньги можно поменять по одному курсу, а завтра — уже непонятно.
Это абсолютно чуждо, например, европейскому потребителю, который привык к тому, что услуга стоит ровно столько, сколько за неё запросили. Европейский потребитель предполагает, что в этой стоимости заложены расходы продавца и немного прибыли. Ровно столько, чтобы он, потребитель, понимал, за что платит.
В ценах, которые называют местные жители, заложено исключительно одно — желание заработать и обеспечить себе хотя бы небольшой процент уверенности.
Потому что непонятно, что будет завтра.

Я, — поигрывая ключами, говорит мужик, у которого я снимаю квартиру, — могу и в аэропорт отвезти.
И это звучит почти интимно.
За сколько? — спрашиваю
А вы, — говорит, — на площади спросите, сколько за это берут — так я дешевле отвезу.
А я понимаю, что мне, в общем-то, совершенно не хочется уезжать. И больше ничего не понятно.

Untitled
вертолёт наоборот

Севастополь в картинках.

А это - просто Севастополь as it is. Без политики. Без оценок. Без фотошопа. Без претензий на высокохудожественность.
Просто город, в котором живут просто люди.
Под любимым тегом "я так вижу".


DSC_0027

Collapse )
вертолёт наоборот

Севастополь: спасибо за чистые обочины.

И вот случился в моей жизни наконец Севастополь.

Эту историю, наверное, нужно рассказывать с самого начала.

Я хотела в Севастополь, когда читала книгу про Янку.
Я хотела в Севастополь, когда слушала со всех сторон восторженные отзывы про Крым.
Я хотела в Севастополь просто так - и не просто так.
Я хотела в Севастополь на машине, и за пару недель до печально известных политических событий прокладывала маршрут по карте в обход Украины - через Ростов-на-Дону и Тамань. Я совершенно не против Украины, но говорят, с местными гайцами дел лучше не иметь.
Кто ж знал.

И вот я здесь.

Симферопольский аэропорт кажется безлюдным и гулким после шумного Шереметьево.
Прибывшие уверенно шагают мимо пустующих кабинок пограничников на таможне - и выходят в город.

Кстати, в Шереметьево, где я долго и безуспешно искала свой выход в зоне внутренних рейсов, видимо, не так быстро сориентировались в ситуации. Рейсы в Симферополь летают из международной зоны, что какбе пока ещё намекает.

"У нас здесь всё спокойно, - говорит мужик, везущий меня в город, - я сам с Урала, и конечно, нам в России будет лучше".
А мне кажется, что в палитру оценки окружающего мира нужно добавить ещё красок помимо чёрной и белой.

Дорога в Севастополь напоминает картинку из компьютерной игры Caesar III - домики, прилепленные к склону горы, живописные развалины тут и там, и посреди всего этого - четырёхэтажная громадина аж на несколько квартир.
В Цезаре такие можно было строить, когда появлялись деньги.

Здесь денег нет, но все, с кем я успела пообщаться, очень ждут золотого дождя.

Украинский акцент звучит анекдотично. Опять же, никого не хочу обидеть, но все эти "да ты шо!" (и почему-то с сахаровской интонацией; калининградцы поймут) я привыкла слышать в совершенно несерьёзной атмосфере, а они тут реально так разговаривают.

Живу я эту ночь в хостеле - причём уровень сложности для меня максимальный: маленькая комната на шестерых человек с двухэтажными кроватями, моя - нижняя.

Завтра работа.
А сегодня я ушла в солнечный город. К морю, которое, конечно, не Балтика - но тоже ничего.